В результате на шахматной доске российской политики складывалась некая несуразная конфигурация, ее обзывали “решением”, и задним числом теоретики корпоративного мышления спрашивали: “Решение было принято, но кто его принимал?” С целью найти автора этого дурацкого решения создавалась парламентская комиссия. Однако за последнее десятилетие еще ни одной комиссии, сколь бы грозной и полномочной она ни была, ни по одному из ”решений” (будь то разгон демонстрации в Тбилиси, указ Президента о налогообложении, тут же отмененный, или что угодно) никогда не удавалось найти крайнего (или ответственного). Это обусловлено отнюдь не существованием загадочных жидомасонов и пр., блокировавших работу всех этих комиссий. Как Тунгусский метеорит невозможно найти не потому, что колхозники распилили его, свезли и тайно спрятали, чтобы делать из него обсидиановые ножи, а потому, что метеорита не было, — так и ответственного за “принятие решения” найти невозможно, потому что не было этого акта “принятия решения” существующим аппаратом. Происходившее в недрах аппарата не может быть описано с помощью этого понятия.
Я никого не хочу обидеть. Фактически процесс принятия решения — абстракция управленческой науки. Она придумана и разработана учеными и совершенно неприменима к организациям классического типа, которые всегда существовали и в значительной степени существуют. Невозможность обнаружить процесс принятия решения связана не с тем, что его прячут или не осуществляют, хотя должны, а с тем, что это понятие, возможно, и отражает нечто, как всякая абстракция, — но только не нашу жизнь.
