Идеологическая подготовка к проведению рыночной реформы была основана на серии психологических шоков, вызываемых парадоксальными утверждениями. Идеологи перестройки явно злоупотребляли апелляцией к опыту Польши, где “в результате либерализации цен полки магазинов заполнились товарами”. Известно, что это произошло при значительном (в некоторых отраслях катастрофическом) спаде производстве, а следовательно - лишь в результате снижения потребления, то есть, ухудшения жизни людей (здесь имеется красноречивая статистика, да и поведение поляков, хлынувших в Белоруссию и на Украину и скупавших абсолютно все товары, о многом говорило). Но ведь всем было очевидно, что таким-то образом, за счет снижения потребления и повышения цен можно было “организовать изобилие” и во времена Брежнева - и с гораздо меньшими социальными издержками.
Даже не сами предстоящие лишения, а именно это сокрытие правды, вызвало моральный стресс и панические настроения. Важно подчеркнуть, что этот стресс испытывали отнюдь не только консерваторы, испытывающие страх перед либерализацией общества. Дезориентированы были и энтузиасты перестройки - ведь надо было как-то объяснить поведение их лидеров своим коллегам на фабрике, в научной лаборатории, попутчикам в поезде. И подобно тому, как в конце второй мировой войны искренние поклонники фюрера лелеяли надежду на тайное оружие, которое спасет Третий Рейх, либеральные интеллигенты в Москве твердили почти с религиозной страстью, что “Запад нам поможет”. Что вот-вот в СССР хлынут кредиты и бесплатная технология, а способные дети из села Петушки поедут учиться в Гарвардский университет. И видно было, как мучались эти утописты, сами не веря в свои сказки.
Одновременно шестилетняя интенсивная идеологическая обработка всеми средствами массовой информации разрушила привычные устойчивые ориентиры. В поверхностных слоях сознания социалистические штампы были заменены на противоположные. Но глубокой перестройки сознания не могло произойти хотя бы из-за нехватки времени (не говоря уже о более глубоких причинах и наличии тысячелетних культурных традиций). Сознание оказалось расщепленным. Все это во многом определило политический климат 1991 года.
Его важным фактором, особенно зимой и весной, стало нагнетаемое ощущение угрозы гражданской войны. Был включен механизм страха. Для русских, в чьей исторической памяти гражданская война 1918-1920 гг. оставила страшную травму, эта угроза имела колоссальное значение. Обыватель, читая радикальную демократическую прессу, испытывал почти мистический ужас перед листом бумаги, на котором типографским способом, вполне легально были напечатаны призывы к новой гражданской войне. Это выглядело святотатством, нарушением негласного и страшного запрета, глубоко воспринятого каждой русской семьей.
Вот в газете “Утpо России” (оpгане Демокpатического союза) гpажданин Вадим Кушниp пишет в статье “Война объявлена, пpетензий больше нет”: “Вот почему я за войну. Война лучше худого лживого миpа. После взpыва, находясь в эпицентpе свеpхситуации, ведя войну всех со всеми, мы сумеем стать людьми. Стpана должна пpойти чеpез испытания... Война очищает воздух от лжи и тpусости.
Нынешняя “гpажданка” скоpее будет напоминать амеpиканскую, между Севеpом и Югом... Сpажаться будут две нации: новые pусские и стаpые pусские. Те, кто смогут пpижиться к новой эпохе и те, кому это не дано. И хотя говоpим мы на одном языке, фактически мы две нации, как в свое вpемя амеpиканцы Севеpных и Южных штатов... Скоpо, очень скоpо у нас у всех появится свобода выбоpа. Повеpьте, это очень увлекательное занятие”.
